четверг, 17 апреля 2014 г.

Валерий Коровин: президент России - сторонник евразийского пути развития страны

Президент РФ Путин В.В.
Известный политолог, член Изборского клуба Валерий Коровин недавно поделился своим видением на причины и следствия событий, развивающихся на наших глазах на соседней Украине.

Сегодня мы публикуем статью Валерия Коровина «Путин и Евразийская идеология».

По мнению политолога, российская политика сегодня, в том числе и на упомянутом направлении, есть строго логичная последовательность, имеющая исток в трудах таких великих русских мыслителей, как Лев Гумилев. Президент Владимир Путин выстраивает упомянутую политику через сложное лавирование, демонстрируя высочайшее искусство возможного. Впрочем обратимся к оригиналу… 

Обнаружив в президенте Путине черты консерватора, мы более ясно начали понимать истоки складывающегося на наших глазах Евразийского союза, создание которого Путин обозначил в качестве своей главной магистральной, исторической линии, а предпосылки и условия к формированию которого он складывал все предшествующие годы своего правления.

 
Размышления о современном российском консерватизме, которым Владимир Путин уделяет всё больше внимания, прямым образом перекликаются с размышлениями о евразийстве, синтезирующем русскую политическую историю на основании уникальной геополитической и цивилизационной методологии. И несмотря на то, что суть евразийской идеологии уже не раз была разложена по полочкам предыдущими поколениями евразийцев, а также идеологами неоевразийства – нашими современниками, – всё это оставалось лишь красивыми теоретическими выкладками до тех пор, пока Путин не придал евразийству новую актуальность. Теперь, когда евразийство стало общим местом и достоянием политических элит, следует ещё раз освежить в памяти основные постулаты этого уникального мировоззрения, дающего в контексте русской истории, русского государства и русского общества ответы на все вопросы.

Преемственность истории

В первую очередь, что и стало определяющим фактором в выборе Путиным евразийской идеологии, евразийство – это преемственность русской истории. Сам Путин не раз подчёркивал свою приверженность преемственности исторических этапов: признавая заслуги реформаторов начала 1990-х, что всегда довольно болезненно воспринималось патриотическим лагерем, Путин тем не менее считает распад СССР  геополитической катастрофой, чем приводит в восторг патриотов-коммунистов. Но тут же Владимир Владимирович обращает внимание на подвиг русской армии времён Первой мировой войны, на несправедливо забытых героев белой русской армии, на заслуги династии Романовых – на радость монархистам-консерваторам новой волны, но и не забывает при этом о трагедии Русской церкви времён раскола и о жертвах среди староверов. Когда же сторонники «красного» проекта и монархисты-романовцы затевают спор относительно того, на чьей стороне симпатии президента и чью идеологию он видит в качестве идеологии будущей России, сам Путин замечает: «Мы ушли от советской идеологии, вернуть её невозможно. Приверженцы фундаментального консерватизма, идеализирующие Россию до 1917 года, похоже, так же далеки от реальности, как и сторонники западного ультралиберализма». Кажется, что президент создал неразрешимую коллизию, высказав симпатию относительно всех предыдущих и настоящих этапов русской истории, он одновременно отверг все представленные ими идеологические модели. Ответ кроется в приверженности принципу преемственности истории. Путин воспринимает Россию и её идеологические периоды целиком, не дробя и не выстраивая иерархию существовавших идеологий, не отдавая предпочтения ни первой политической теории либерал-демократии, доминировавшей в 1990-х, ни второй политической теории марксистско-советского проекта, ни третьей политической теории правой, националистической России Романовых. Со всей очевидностью выбор Путина в этом случае падает на четвёртую политическую теорию, выходящую за рамки эпохи модерна и связывающую все этапы тысячелетней русской истории воедино. Речь идёт об идеологии евразийства, и сегодня никто не станет спорить насчёт приверженности Путина этому идеологическому течению.

Преемственность эпох – основа исторического воззрения евразийцев. Собственно, с интуицией относительно неизбежной конвергенции русского имперского проекта и красной России большевиков, высказанной некоторыми представителями белой эмиграции начала XX столетия, и возникло евразийское направление — сначала в белоэмигрантской среде Европы, а затем и в реализованном Сталиным национал-большевистском проекте самой России, соединившем в себе державность империи и социалистические достижения марксистов. Сам концепт Россия—Евразия изначально представлял имперскую модель правления, воспринятую Русью от империи Чингисхана, и социалистические принципы европейского марксизма, положенные на русскую почву.

Путин и «цветущая сложность»

Именно понятая как Евразия, Россия обнаруживает свою неизменную и константную  суть, свою непрерывность в истории – от разрозненного множества славянских, тюркских и финно-угорских племён, через периоды Киевской и Московской Руси — к Великой континентальной империи, вначале – «белой», потом – «красной», вплоть до сегодняшней, несколько растерянной, но внутренне собирающейся для нового исторического рывка России. Именно концепт Евразии смог уместить в себя всё исторически складывавшееся воедино этническое многообразие, скрепив его стратегическим единством большой империи по заветам Чингисхана. Сам Путин определяет этот процесс так: «В России, на которую пытались в своё время навесить ярлык “тюрьмы народов”, за века не исчез ни один, даже самый малый этнос. Все они сохранили не только свою внутреннюю самостоятельность и культурную идентичность, но и своё историческое пространство. В советское время к этому относились так же внимательно – почти каждый маленький народ имел своё печатное издание, поддерживались языки, поддерживалась национальная, этническая литература. Кстати говоря, многое из того, что делалось в этом смысле раньше, нам нужно бы вернуть и взять на вооружение. При этом у нас накоплен уникальный опыт взаимовлияния, взаимообогащения, взаимного уважения различных культур. Эта поликультурность, полиэтничность живёт в нашем историческом сознании, в нашем духе, в нашем историческом коде. На этом естественным образом тысячелетие строилась наша государственность».

К слову сказать, совсем иным путём в отношении собственных народов пошла Европа. Слившись в крупные империи, народы Европы сначала безвозвратно растворились в них, смешавшись в больших плавильных котлах европейской истории, богатой на войны и кровавые многолетние конфликты, а затем и вовсе распались на осколки государств-наций, где от коллективной субъектности народов не осталось и следа. Центральное место в социальном устройстве национального государства Европы занял гражданин, высшим достижением считающий для себя статус «буржуа». Тем трагичнее судьба европейцев видится в формате возникшего и неуверенно стоящего на своих глиняных ногах колосса Европейского союза, где последние остатки идентичности, выраженные в принадлежности к той или иной нации, растворились в гражданской биомассе безликого, а теперь уже – и бесполого ЕС. Вряд ли кто-то в России, находясь в здравом уме, пожелает такой бесславной судьбы для нашего этнического и культурного многообразия «цветущей сложности Евразии». Евразийство – это то, что, сохраняя тысячелетнюю непрерывность русской истории, в то же время сохраняет идентичность всего многообразия народов нашего континентального, простирающегося от географической Европы до географической Азии, государства.

Не случайны и регулярные отсылки Путина к трудам великих русских евразийцев и консерваторов – Льва Гумилёва и Константина Леонтьева, утверждавшего – на что прямо ссылается Путин в своём Валдайском выступлении, говоря о евразийской составляющей российской истории, – что  Россия всегда развивалась как «цветущая сложность». Сам Путин добавляет к этому тезису, что Россия должна восприниматься «как государство-цивилизация, скреплённая русским народом, русским языком, русской культурой, Русской православной церковью и другими традиционными религиями России. Именно из модели государства-цивилизации вытекают особенности нашего государственного устройства. Оно всегда стремилось гибко учитывать национальную, религиозную специфику тех или иных территорий, обеспечивая многообразие в единстве. Христианство, ислам, буддизм, иудаизм, другие религии – неотъемлемая часть идентичности и исторического наследия России в настоящей жизни её граждан. Главная задача государства, закреплённая в Конституции, – обеспечение равных прав для представителей традиционных религий и атеистов, права на свободу совести для всех граждан страны».  Так видит Путин нашу цветущую сложность Евразии, и этот взгляд не имеет ничего общего ни с унификационными проектами Европы, ни с идеологическим однообразием марксизма, ни с насильственной русификацией романовского периода. Евразийство есть высшая степень культурного и конфессионального плюрализма при сохранении политического имперско-государственнического централизма, и это именно то, что всегда было определяющими факторами для Путина.

Евразийский прагматизм

Путин не был бы Путиным, если бы не нашёл возможность самым прагматичным образом воспользоваться всеми преимуществами, которые даёт евразийство, особенно – в области экономики. И здесь магистральным проектом, неразрывно связывающим судьбу самого Владимира Путина с судьбой России в истории, является проект восстановления России  как Евразийской Империи, выраженный в формате, который осторожный реалист и прагматик Путин определяет понятием «Евразийский союз». На сегодня Евразийский союз для России – это единственная возможность, сохранив целостность, сохранить идентичность. Восстановление большого пространства – это возможность сохраниться, выраженная в категориях геополитики. Начиная постепенно, с экономики, Путин запускает процесс восстановления геополитической субъектности России, что неразрывно связано и с политикой, и с вопросами безопасности, и с решением проблемы восстановления стратегического единства большого пространства Евразии, разрушенного в момент крушения СССР. Именно нарождающееся геополитическое мышление Путина заставляет его утверждать, что «крушение Советского Союза было крупнейшей геополитической катастрофой века. Для русского же народа оно стало настоящей драмой. Десятки миллионов наших сограждан и соотечественников оказались за пределами российской территории». А так как Путин, на что он уже неоднократно недвусмысленно намекал, не является марксистом, следовательно, и исправление последствий крупнейшей геополитической катастрофы века, очевидно, не будет связано с восстановлением советской модели. Демократическая империя на основе многоукладной экономики – всё то, что укладывается как в идеологические представления самого Путина, так и в рамки евразийской идеологии. И здесь путинский экономический прагматизм совпадает с геополитическим восстановлением большого культурно-цивилизационного пространства, вновь вмещающего в себя десятки миллионов наших сограждан и соотечественников.

Определив Путина как безусловного евразийца с консервативными воззрениями, придерживающегося принципов цельности русской истории на фоне культурно-этнического плюрализма и политического централизма и стремящегося восстановить большое геополитическое пространство Евразии, рассмотрим остальные составляющие евразийского мировоззрения, попутно выявляя их корреляцию с деятельностью Владимира Путина за период его нахождения у власти.

Для евразийства, делающего основную ставку на идею, экономика есть не цель, как в марксизме или либерализме, но лишь средство, формальный атрибут, не загнанный в жёсткие рамки идеологической догматики, а свободно варьируемый в зависимости от интересов государства. Данный подход наиболее близок Путину, который заимствует наиболее полезные для государства принципы как из либеральных выкладок – отсюда многолетнее влияние либералов на российский экономический блок, так и из  социалистических принципов, из которых вытекают и социальные программы, реализуемые Путиным, и существенная роль государства в регулировании экономики. Всё это в то же самое время даёт возможность выстраивать двусторонние отношения с государствами постсоветского пространства, выбравшими самые разные пути развития экономических стратегий – от социалистических принципов, реализуемых Белоруссией, до жёстких либеральных моделей прибалтийских государств. Такой хозяйственно-экономический плюрализм позволяет России стать своего рода интерфейсом взаимодействия между субъектами столь разнородного постсоветского пространства, а значит, даёт Путину возможность выступить в роли глобального интегратора Евразии.

Изначальный прагматизм евразийского учения применительно к экономической сфере позволяет наиболее эффективно достигать экономического процветания. Те экономические формы и инструменты, которые служат политическому и мировоззренческому идеалу евразийства, укрепляют российскую государственность – принимаются и реализуются во всей полноте, вне зависимости от того, откуда они произошли – из либерализма, социализма или концептов третьего пути в экономике. Всё то, что наносит ущерб солидарности постсоветского пространства, стабильности и эффективности экономики внутри России, – порицается независимо от чисто экономического аспекта. Кажется, что это само собой разумеющийся подход, однако так было не всегда. Ещё в 1990-х либеральные рецепты и их абсолютная доминация как над интересами общества, так и порой над здравым смыслом ставились превыше всего. И если западные экономические советники диктовали российскому политическому руководству неизбежность скорейшего создания класса собственников, которым, любой ценой и за любую цену, необходимо было раздать крупнейшие куски государственных активов, то политическая элита – осознавая или не осознавая последствия данного процесса – безропотно реализовывала этот чудовищный либеральный рецепт в угоду последовательной реализации либеральных реформ. То же относится и к советской эпохе, где подходы советского хозяйствования, укладываясь в рамки марксистской догматики, порой расходились со здравым смыслом, демонстрируя образчики бесхозяйственности и расточительности.

Путин отбросил как советские идеологические клише, так и либерал-реформаторские, сделав ставку на экономический прагматизм, за счёт чего довольно быстро поднял российскую экономику из руин, в которых она оказалась благодаря шоковой терапии экономических экспериментов либерал-реформаторов. И этот прагматизм, как уже было сказано, чётко укладывается в евразийский экономический подход многоукладной экономики, где крупные, в первую очередь сырьевые отрасли могут находиться под контролем государства, а средний и мелкий уровень экономического хозяйствования допускает присутствие как коллективной, так и полностью частной собственности на средства производства.
  
Евразийское государство, евразийская цивилизация, евразийская культура, таким образом, являются приоритетами более высокого уровня, чем экономическая сфера – производство, финансовая система и т.д., подходы к реализации которых вытекают из приоритетов высшей целесообразности евразийского мировоззрения, которое, в свою очередь, в отличие от марксизма и либерализма, не экономикоцентрично. Поэтому его экономическое выражение во многом зависит от специфики конкретной исторической ситуации, чем вариативно и пользуется Путин, смещая акценты то в пользу либерализма, то в пользу большего внимания к социальным программам и усилению роли государства в вопросах экономического регулирования.

Суверенитет – как высшая ценность

Ещё одним важнейшим критерием развития, поставленным Владимиром Путиным в основу своего мировоззренческого подхода, является абсолютная незыблемость суверенитета России – как главного критерия, обеспечивающего устойчивое и поступательное развитие. Последние события на Украине наглядно продемонстрировали, сколь пагубные последствия не только для экономики, но и для социальной стабильности может повлечь за собой потеря контроля над собственным обществом и над политической ситуацией в стране. А ведь ещё недавно Россия пребывала в таких же точно условиях, когда рецепты политического реформирования государства буквальным образом надиктовывались американскими советниками, вахтовым методом дежурившими  возле главы государства. Тогда это чуть не привело к развалу России, который был остановлен Путиным, отказавшимся от небескорыстной, между прочим, «помощи» западных партнёров и остановивший либеральные реформы, практически приведшие к полной потере суверенитета. Для этого Путин создал федеральные округа. Остановив расползание регионов, усмирил региональную фронду, выведя губернаторов за штат Совета Федерации, сократил количество парламентских партий, присмирил прессу, удалил олигархов от принятия государственных решений, упорядочил ситуацию с внешним вмешательством во внутриполитическую жизнь – т.е. сделал именно то, что и привело Россию в состояние суверенной державы, самостоятельно определяющей свой внутриполитический курс. И именно это является сутью евразийского подхода, утверждающего приоритет собственной политической субъектности над интересами глобального сообщества внутри того или иного государства. Противоположностью евразийского подхода как раз и является подход либеральный, утверждающий, что интересы государства должны жёстко коррелировать с интересами глобального либерального сообщества, и если ослабление государства выгодно западному лагерю, пекущемуся, например, о собственной безопасности, то национальная администрация должна учесть этот фактор, ослабив собственную субъектность. Такой же подход наблюдается и в экономике: если государство обладает необходимыми для развития глобального Запада активами, оно должно предоставить их по минимальной стоимости, если же оно представляет для мирового сообщества интерес в качестве рынка сбыта или переноса на его территорию вредных отходов, то оно должно предоставить такую возможность, открывшись для мирового сообщества, пусть даже в ущерб интересам собственным. Таков подход к тому, кто лишён суверенитета – добровольно или под воздействием внешних факторов, и он не менялся с момента появления первых государств. Путин решительно и однозначно прекратил данную порочную практику, вернув России статус суверенной евразийской державы.

То же самое было проделано и во внешней политике, где интересы России в какой-то момент вообще перестали учитываться. Последствием этого стал разгром Югославии, лишение суверенитета Ирака и Афганистана, захват американцами стратегической инициативы как в Восточной Европе, так и на постсоветском пространстве. Здесь ситуация оказалась ещё более запущенной, и Путину пришлось поначалу преодолевать инерцию атлантистского курса внешней политики, установленного ельцинским министром иностранных дел Андреем Козыревым, который в ответ на упрёк, что его действия противоречат евразийской геополитике России, прямо отвечал – «а я – атлантист», чем расписывался в полной сдаче внешнеполитических интересов России как центра евразийского пространства, перемещая её в хвост атлантистской политики США. Потери в этой сфере были столь чудовищными, что Путину, вопреки собственным евразийским геополитическим воззрениям, пришлось под жесточайшим внешним прессингом, ещё более усилившимся после атаки 11 сентября 2001 года на ВТЦ, сдать две российские базы – на Кубе и во Вьетнаме, согласившись при этом на присутствие американского контингента не только в Афганистане, контроль над которым был потерян полностью, но и в Средней Азии. 

И всё же даже в этой запущенной области позиции России именно как евразийской суверенной державы были восстановлены, а геополитическая субъектность, набранная за годы правления Путина, позволила отстоять как Южную Осетию и Абхазию, так и остановить западную агрессию против Сирии, отложив на некоторый срок прямой военный удар коалиции во главе с США.

Идеологический ориентир для Европы

Несмотря на все преимущества, которые евразийство даёт как для внутриполитического устройства, стабилизированного за счёт преемственности истории, так и для постсоветского пространства, интеграция которого в Евразийский союз позволяет восстановить нарушенные экономические и культурно-цивилизационные связи, евразийство, с его принципами сохранения идентичности и культурного плюрализма, становится привлекательным ориентиром и для стран дальнего зарубежья. В первую очередь – для Европы, стонущей от засилья ЛГБТ-лобби и полной потери идентичности, ещё более размываемой потоками иммигрантов, нашествию которых нет конца и края. Именно в Европе Путин становится фигурой надежды, демонстрирующей альтернативный американской безраздельной цивилизационной доминации сценарий. Евразийский союз, создаваемый усилиями Путина, всё чаще рассматривается в экспертных и интеллектуальных кругах Европы как реальная альтернатива ЕС, полностью лишённого суверенитета и оккупированного американцами.

Здесь так же важно оговориться, что при создании Евразийского союза речь не идёт о полной и окончательной интеграции в Азию, как многие сегодня думают. Россия – самобытная цивилизация. Главное в этом проекте – восстановление территорий, которые нам принадлежали, в том числе и в Азии, исторически, на протяжении многих веков, и в романовской империи, и в Советской России. Это наши территории, которые мы для себя на время потеряли, но теперь мы их возвращаем не путём завоевания, как это было в прошлых веках, а путём прагматичной добровольной интеграции, что снимает повод для беспокойства со стороны государств Европы, запуганных их старшим американским товарищем «русской угрозой», от которой Европу все эти годы якобы спасают США.

Евразийство делает жёсткое геополитическое разделение между странами Запада, что ясно сегодня осознаёт Путин: существуют США, которые есть наш абсолютный геополитический оппонент. С ним не может быть общих геополитических проектов. А есть Европа, которая сама страдает от американской доминации. И, безусловно, рано или поздно, Евразийский союз найдёт пути интеграции – экономической, ресурсной, технологической – с Европой. Ошибочно считать, что, создавая Евразийский союз, Путин якобы окончательно закрывает для России путь в Европу. Напротив, от Европы нас отсекают США, выстраивая буферную зону из бывших советских республик, а также стран Восточной Европы, не давая, таким образом, складываться этому интеграционному вектору. Восстанавливая же единство постсоветского пространства, Россия открывает для себя путь в Европу, прорывая  «санитарный кордон». Отсюда такое ожесточение со стороны США в отношении попыток окончательно оторвать от России Украину.

Несмотря на свои евразийские воззрения, Владимир Путин – «фанат» Европы и европейского пути развития. Но чтобы полноценно интегрироваться с Европой, нам нужно сначала самим стать полноценным субъектом, в первую очередь — экономическим. Не следует забывать, что в равных экономических условиях бедный ещё больше беднеет, а богатый – богатеет. Отставая от Европы экономически, в союзе с ней мы обречены на дальнейшее истощение. Мы не можем экономически интегрироваться с Европой до тех пор, пока не нарастим свой экономический потенциал. А сделать это быстро получится только за счёт интеграции с теми пространствами, куда мы уже и так достаточно инвестировали человеческий и экономический капитал, где мы построили заводы, фабрики, школы, где распространили свою культуру, свое языковое влияние. В этом суть теории «Автаркии больших пространств» Фридриха Листа, лежащей в основе концепции Таможенного союза, реализуемого Путиным. Мы восстанавливаем то, что всегда принадлежало общей семье наших народов, – вот смысл Евразийского союза, следующего этапа евразийской интеграции, открывающей возможности сближения с Европой. Ибо только воссоздав большое евразийское пространство, мы интегрируемся с Европой на равных. Это понимают и в США, прямо заявляя, что не допустят реализации данного головокружительного, в исторической перспективе, геополитического проекта, реализуемого Владимиром Путиным.

источник: АН-online

Комментариев нет: